В этом году группа чехов отправилась в те места, где сталинский режим держал в заключении десятки тысяч человек. После смерти диктатора трудовые лагеря остались заброшенными в глубокой сибирской тайге. Они сохранились практически в нетронутом виде и за последние полвека их посетило минимальное количество человек. Это рассказ о чешской экспедиции в страну призраков. 

Автор: Штепан Чернушек / Фото: gulag503.blogspot.com

Все началось где-то в феврале этого года, когда при просмотре заброшенных уголков Сибири на Google Earth мне неожиданно пришло в голову найти остатки трансполярной магистрали Салехард – Игарка. Вот уже несколько лет я интересуюсь советской репрессивной системой. Я изучал русскую филологию и люблю скитаться по отдаленным краям России. Искомая мною трасса была построена по прямому приказу Сталина и должна была соединить реки Енисей и Обь. В незаселенных арктических областях железную дорогу прокладывали, в основном, заключенные ГУЛАГа, по некоторым предположениям их насчитывалось до ста тысяч.

Долгие минуты я рассматривал пустынную область у полярного круга на левом берегу Енисея, пока среди необъятных безлюдных просторов тундры и тайги неожиданно не заметил следы человеческой деятельности — тонюсенькую нитку, пробирающуюся через озера и болота. При более подробном рассмотрении оказалось, что это остатки железнодорожной насыпи. Каждые 5-10 километров на фотокарте был заметен комплекс зданий, всегда одинаково расположенных на квадратной территории. Я понял, что смотрю на концлагеря.

Их были десятки. Мне показалось невероятным, что спустя полвека после смерти Сталина где-то в глубинах тайги стоят нетронутые трудовые лагеря ГУЛАГа. Как тихие, но животрепещущие напоминания о безумном механизме, означавшем смерть для более чем миллиона человек. Каковы они изнутри, кто в них жил и в каком они сейчас состоянии? Кроме нескольких упоминаний общего порядка, мне не удалось найти практически ничего о лагерях вдоль трансполярной магистрали ни в литературе, ни в Интернете.

Тогда в один прекрасный момент я подумал, что придется поехать туда самому. Идея на первый взгляд сумасбродная и я от нее сразу же отказался, но она все неотступно возвращалась. Таким образом определилось где я проведу отпуск в этом году. Необходимо было только взять с собой еще пару человек, кого-нибудь, кто бы  мне помог как следует запечатлеть остатки лагерей. Сначала я был настроен скептически — кому захочется ехать летом отдавать себя на съедение комарам в ГУЛАГ. Но, как ни странно, пара человек нашлась. Марта, собирающаяся снимать фильм о русской поэтессе-заключ��нной. Шимон и Лукаш — кинематографисты, которые снимут документальный фильм о нашей поездке.  Врач Ярда и два Мартина — один изучает историю и занимается архитектурными обмерами, а другой отлично знаком со способами выживания в дикой природе.

Все вместе мы впервые собрались только в Красноярске, до этого практически не будучи знакомы. С первой же минуты у меня складывается впечатление, что лучшей компании нельзя было себе даже представить. Надеюсь, это хороший знак.  

С батюшкой шутки плохи

Добраться до мест, замеченных мною на спутниковых снимках Google, далеко не так легко. Сначала самолетом до Красноярска, потом почти две тысячи километров пароходом по Енисею, и мы все еще не достигли цели. Последний отрезок пути придется преодолеть на небольшой рыболовной  лодке.

На пароходе мы плывем четыре дня. В реку впадают притоки, и она с каждым днем расширяется, здесь на севере достигая пяти километров. Вдоль берегов тянутся однообразные пейзажи тайги, бесконечные километры густых низких лесов. Только один-два раза за день пароход останавливается у  деревень на берегу, мы покупаем  у местных жителей рыбу, картошку и огурцы. Чем дальше на север, тем больше появляется коренного населения — эвенки, кеты, селькупы.

Доплываем до Игарки, семитысячного панельного городка и районного центра области площадью в Чешскую Республику. Именно Игарка должна была стать конечной станцией запланированной магистрали, очередного гигантоманского сталинского проекта. Трасса протяженностью 1200 километров пролегала через полярную пустыню и унесла сотни жизней в основном невинных заключенных ГУЛАГа. Ее бесполезность подтверждается поспешностью, с какой  новое руководство Советского Союза  приняло после смерти Сталина решение забросить строительство. С тех пор ее называют Мертвая дорога.

Пытаемся выяснить, насколько сложно будет найти остатки лагерей. В местном музее нас предупреждают, что насыпь оставленной дороги, по которой можно из заброшенного поселения Ермаково, в ста километрах отсюда, отправиться в глубь тайги, уже практически непроходима. В девяностые по ней прошло несколько экспедиций, последняя, кинематографисты из Томска, четыре года назад.

Нам улыбается удача — в Игарке как раз остановился рыбак Александр Казанцев. В данный момент он последний обитатель Ермакова, в свое время столицы строившейся железной дороги с населением в  пятнадцать тысяч. Александр закупает запасы для своих помощников. Пятидесятилетний мужик, которого не так просто застать врасплох. Типичный сибиряк, довольно сдержанный, привычный полагаться только на себя, но всегда держащий слово. «Я дам вам ночлег, покажу куда идти и даже возьму на рыбалку»,  - говорит он после того, как мы знакомим его со своим планом. После чего называет сумму, от которой у нас глаза вылезают на лоб. Он явно хорошо осознает, что представляет  для нас единственную возможность, как добраться до лагерей и железной дороги. После драматического торга (в итоге мы заплатили около 30 тысяч чешских крон), мы встречаемся вечером следующего дня в пристани и погружаемся в переполненные лодки.

Поверхность Енисея гладкая, как зеркало, без малейшей ряби. Солнце близится к горизонту, и просторы реки отливают всеми оттенками пастельных тонов. Полярные закаты восхитительное зрелище. «В этом году я еще не видел такого спокойного Енисея», - говорит Казанцев после некоторого молчания. Совместное плавание сближает и мы открываем последнюю на долгое время бутылку пива, однако он отказывается выпить. «С батюшкой Енисеем шутки плохи, его нужно уважать и обращаться к нему на «Вы». Оно и понятно. С каждой стороны до берега по два километра, к тому же сильное течение с водоворотами. Каждый год Енисей уносит несколько жизней, говорят, это дань за то, насколько важна эта река для всех живущих вдоль нее.

Ермаково, куда мы в конце концов добрались без особых затруднений, процветало в начале пятидесятых. В то время это был город с двухэтажными зданиями, школой, больницей и всей необходимой инфраструктурой. В нем жили ссыльные (бывшие заключенные) и гражданские служащие железной дороги. Здесь также располагался крупный лагерь и управление по строительству железной дороги. Теперь город настолько зарос, что практически ничего не видно. С трудом можно распознать бывшие  улицы. Город призраков. Тысячи человек провели здесь продуктивные годы своей жизни по прихоти одного безумца во главе страны. 

Странное ощущение

Сейчас тут живет только рыбак Казанцев. Зимой в этих краях температура падает до 50 градусов ниже нуля, в течение непродолжительного лета болотистая тайга превращается в комариный ад. Казанцев, однако, считает, что у этого есть и свои плюсы: «По крайней мере здесь никто просто так добровольно не поселится. Я жил когда-то на юге, у Краснодара, был у меня дом, но на каждом километре по соседу. Здесь хотя бы спокойно.»

Он живет здесь почти уже двадцать лет. Как же насчет того, что недалеко от дома на берегу находятся огромные руины ГУЛАГа? «Иногда это странное ощущение», - признается Казанцев, - «но здесь родилась моя мать, когда город еще процветал. Я чувствую себя его частью. Не думаю, чтобы я тревожил дух этого места». Поэтому он не избегает лагерей, - когда он недавно разбирал барак на доски (необходимые для постройки собственного жилища), он нашел за балкой тайный дневник одного из политзаключенных. На размытых страницах можно прочитать, например, слова о насилии, которому подвергались заключенные со стороны надзирателей. Что делать с такой находкой? Пока что она лежит у Казанцева на полке между ружьем и бутылкой самогона...

После двух дней, проведенных на берегу Енисея, мы наконец-то отправляемся в дорогу вдоль бывшей насыпи, которая должна привести нас к заброшенным лагерям в недрах тайги. Вторая половина августа, и хотя мы и на полярном круге, стоит жара, как у нас летом. В Игарке нас все благодарили за то, что мы привезли с юга хорошую погоду, однако мы ей вовсе не рады. Солнечная и безветренная погода в тайге означает идеальные условия для всевозможного гнуса. Он вездесущ и от него совершенно  невозможно укрыться. С длинным рукавом, перчатками и в накомарнике невыносимо жарко. Как только что-нибудь из этого снимешь, не успеваешь считать кровавые укусы. Привыкнуть к этому невозможно.   

Не считая комаров все остальное пока в порядке: насыпь представляет собой   заросшую лесную дорогу, хотя из-за нестабильности и сдвигов вечномерзлого грунта,  холмистую как в горах. Рельсы кроме редких исключений не сохранились. Спустя почти два километра натыкаемся на первые значительные остатки железной дороги — паровоз серии Ов. В первой половине 20-ого века по всей России ездили сотни таких паровозов, сейчас это уникальный экземпляр. Заброшенный паровоз, заросший травой и кустарником посреди безлюдной пустыни как нельзя четко отображает абсурдность чудовищной сталинской стройки.

     

Еще несколько часов спустя выходим к озеру, на берегу которого заметны развалины какой-то деревянной конструкции. Если карта не врет, мы должны быть недалеко от первого лагеря Барабанихи. Начинаю чувствовать небольшое напряжение, легкое потряхивание и с трудом могу разобраться в собственных ощущениях. Теоретически я должен был бы испытывать радость от того, что мы наконец добрались до главной цели  нашего похода. Однако радости нету. Разве я могу радоваться такому страшному месту, как лагерь ГУЛАГа? Что я тут вообще делаю? Да, меня привело сюда любопытство и отчасти, наверное, желание приключений, но разве не лучше было бы оставить эти места в покое?

Уже почти полночь, начинаются полярные сумерки. Я представляю себе слабые силуэты заключенных, таскающих на пятидесятиградусном морозе дрова в свои бараки, и со сгущающейся тьмой все мрачнее становятся и мои мысли. В лагерь мы сейчас не пойдем, утро вечера мудренее, говорим мы себе. Я вымотан и, к счастью, вскоре засыпаю.

Здоровье трудящимся

С утра мне кажется, что идет дождь. Оказывается, о брезент палатки стучится мошкара. Необходима значительная доля самоотверженности, чтобы вылезти из палатки. Надеваем накомарники и отправляемся в «наш» первый лагерь, в котором мы проводим весь день до самого вечера.

 В лагере Барабаниха жило более тысячи заключенных. В свое время строго упорядоченный комплекс отдельных построек на площади 300 на 250 метров сейчас невероятно заросший, крыши у большинства зданий провалились. Иногда приходится прокладывать путь между бараков при помощи мачете. В каждом помещении барака заключенных вдоль стен тянутся двухэтажные нары, примерно человек на сорок. В середине стоит небольшая печурка, с первого взгляда видно, что она не могла протопить все помещение в суровых полярных морозах. Даже спустя 56 лет, нары в удивительно хорошем состоянии, на полу валяется метла, кое-где даже валенок или фуражка заключенного. В сенях барака висят крючки для одежды и стоят бочки для кипяченой воды. По всему заметно, что лагерь покидали в спешке. На дверях одного из бараков читаем выцветшую надпись, подтверждающую документы об окончании стройки вскоре после смерти Сталина: «21-ого мая 1953 года — день освобождения для 200 человек!»

Вчерашнее ощущение недоумения насчет цели поездки исчезает. Я уверен, что это необходимо запечатлеть. ГУЛАГ был ужасной системой организованного беспредела, прямое подтверждение коммунистической преступности, и об этом необходимо постоянно напоминать. Если у кого-то появятся сомнения — вот вам доказательство, достаточно только оглядеться вокруг.

Лукаш и Шимон снимают кадры для своего фильма, оба Мартина занимаются обмериванием отдельных зданий на трехмерную модель — мы собираемся создать компьютерную модель лагеря. Остальные обследуют бараки один за другим и удивляются валяющимся предметам. Их не так много, но некоторые из них нас поражают.  Порванная карта Европы. Пуговица от униформы. Коробка из-под спичек марки «Собь». В лагерной больнице мы находим стеклянные ампулы из-под лекарств, коробки из-под витаминов, бумажки с надписью «Здоровье трудящимся».

Как ни странно, несмотря на то, что  все так хорошо сохранилось, мне как будто не хватает аутентичной атмосферы. Я ожидал, что при обследовании лагеря мне будет, по меньшей мере, немного не по себе.  Однако никаких особых эмоций я не ощущаю. Только вот сам не знаю почему. То ли тайга уже забрала свое, и густая поросль постепенно впитала остатки человеческой атмосферы, то ли не хватает табличек, которые бы уведомляли посетителя о том, где какие зверства происходили. В Освенциме или Терезине каждому в точности известно где что происходило. Здесь ничего не знаешь, а потому ничего и не чувствуешь.  

Уничтожили довольно много

Над входом в некоторые бараки даже вырезаны орнаменты, внутри здания украшены орнаментами, выведенными валиком. Этого я никак не ожидал, впечатление от этого какое-то человеческое. По воспоминаниям прошедших  лагеря на стройке этой железной дороги, условия в них, по сравнению с лагерями тридцатых и сороковых готов, были действительно немного лучше. Главным приоритетом была уже не ликвидация врагов народа, а само строительство железной дороги. 

«Я работал на штабной колонне, а это все-таки большая разница по сравнению с трассовой колонной», - пишет в своих мемуарах, изданных небольшим тиражом в Игарке, один из бывших заключенных Серго Ломинадзе, - «работать на трассе, при том же пайке, в условиях этого жестокого мороза — полгода, максимум год может человек выдержать. Поэтому тот, кто остался там жив, тот так или иначе как-то, видимо, «кантовался». Например, попадал в лазарет. Или устраивался куда-то в хозлагобслугу. В общем, на общих работах было тяжело, при всем том, что эта стройка, во всяком случае, по моему опыту, не была такой истребительной.»

Открываю дверцу печки в коридоре барака надзирателей. Внутри оказываются несгоревшие бумаги. Вынимаю их на свет и изумляюсь — письмо чьей-то жены, разборчивые буквы: «Глаза я потеряла и очень ноги болят. А погоды здесь очень плохие, сыро. Получаю я наруки чистых 351 рубль. Так как я одна, то на питание хватает, но когда купить что надо, то в питании отказываю, или продаю что мне не нужно. Вот так и живу.» Таблица с зачетами отдельных заключенных. Детский рисунок. Папиросы. Письма, отобранные у заключенных.  

И листы, покрытые стихами. Две плотно исписанные страницы заканчиваются строками: «А за твои злые поступки / хорошей станешь для врага/ За твою гордость и характер/ Не будет счастья никогда». Внизу страницы приписано: «Стихотворен��е посвященное памяти в дни тежелых переживаний на центральной больнице. 9-ого сентября 1951 года.» Кто это писал? Что с ним было потом? Будто бы своей находкой в печке я включил звук к немому кино. Сразу же передо мной стали оживать отрывки историй, я увидел заключенных, страдающих в больнице, надзирателей, выбрасывающих упаковки из-под папирос, и радость, с которой люди покидали эти места, раз не успели даже сжечь то, что в спешке побросали в печку.

Но что с этим делать? Нельзя же просто так оставить документы в печке. Крыша барака может провалиться уже этой зимой, а в следующий раз сюда кто-нибудь придет бог знает когда, и неизвестно придет ли вообще. Нет, мы все это забираем с собой, документируем место обнаружения и решаем оцифровать, а потом передать Музею вечной мерзлоты в Игарке. Мертвая дорога составляет одну из его экспозиций — три помещения с витринами, макетом нар, фотографиями и документами.  

«Предметы, найденные в лагерях и на железной дороге, имеют историческую ценность, и как таковые принадлежат либо самому лагерю, либо музею» - объясняла нам пару дней назад директор музея Мария Мишечкина, хорошо, конечно, осознавая, что мало кто в области это соблюдает. Мы провели с Марией два дня. Несмотря на недоступность архивов и безучастность официальных органов  и простого населения, этой  энергичной даме удалось собрать ряд материалов о железной дороге, документов и воспоминаний свидетелей. Однако возможности игарского музея ограничены, полотно начинается в Ермакове, в ста километрах отсюда, то есть в местах, до которых даже обитателям Игарки довольно трудно добраться.

Таким образом, музей в Игарке практически бессилен что-либо предпринимать против растаскивания и вывоза исторических ценностей из более легкодоступных зон. Еще четыре года тому назад стояли на берегу Енисея два паровоза. В один прекрасный день подогнали грузовую баржу с бульдозером и подъемным краном, начали грузить паровозы и отправились искать старое железо в развалинах города в тайге — в то время за металлолом платили довольно приличные деньги. Говорят, фирма работала с ведома местной администрации. Мария Мишечкина «подняла на уши» пол Красноярского края. «Они успели довольно многое на берегу в Ермакове уничтожить, но после этого уже не пытались продолжать», - описывала происшедшее директор музея, - «во время уничтожения  их постоянно преследовали всевозможные неприятности и поломки техники. Один из них даже погиб при таинственных обстоятельствах. По их собственным словам, у них было гнетущее ощущение, будто бы таскали вещи с кладбища. Что, в общем-то, правда, ведь здесь погибало столько людей, а мы даже не знаем точно, где они похоронены.»

В одиночку без комаров

На краю лагеря находим небольшой домик, крепко построенный сруб, в очень приличном состоянии. Снаружи выглядит вполне симпатично, но решетки на миниатюрных окнах дают понять, что это не просто обычный барак. Входим внутрь, здесь холодно. Вдоль стены тянется коридор, ведущий в четыре отдельных каморки с тяжелыми железными дверьми с затворами. Мы в карцере, официально называемом штрафной изолятор, куда за малейшую провинность посылали заключенных на несколько дней с минимальным пайком. «Потерял валенки, или кто-нибудь украл – сразу туда. Не разбирались, у кого украли, того и наказывали», - пишет в своих воспоминаниях бывший заключенный Василий Басовский.

В камерах до сих пор валяются параши — ведра, куда заключенные справляли нужду. У меня начинает пробегать мороз по коже — это первое место, где я действительно «что-то» ощущаю. Темные камеры пропитаны атмосферой страха и страданий.  Но несмотря на удручающее впечатление, мы проводим в карцере целый час. Дело в том, что благодаря прохладе, тут нет комаров и мошки, что для нас в данный момент является более весомым аргументом, чем пиетет к мрачному месту. Надеюсь, нам это простится.

«За побег жестоко наказывали», - вспоминает далее Василий Басовский. «Беглеца моймают, разденут и голого привяжут, пока гнус до смерти не заест. Выдерживали только часа 2-3.» 

Собственные следы

На третий день отправляемся дальше вдоль насыпи в надежде найти остальные лагеря. Однако утром у нас ломается GPS, придется полагаться на старый добрый компас и держаться насыпи. Но пару часов спустя все-таки приходится отклониться, потому что мы хотим найти «секретный» лагерь, расположенный где-то в километре от бывшей железной дороги. «Секретным» его назвал рыбак Казанцев, потому что он не был обозначен даже на подробной карте (само собой тоже секретной), которую тот в свое время выменял у геологической экспедиции за запасы спирта. На фотокарте Google  лагерь довольно хорошо виден, даже слабо виднеется дорожка, ведущая от насыпи. Но одно дело сидеть над картой дома у компьютера, а совсем другое посреди тайги держать в руках распечатанную мятую бумажку, покрытую размазанными комарами, и тщетно пытаться найти хоть какой-нибудь ориентир. Тайга вокруг насыпи везде одинаковая, заросшая и необъятная, видимость пара метров в каждую сторону. Абсолютно не за что уцепиться.

Выясняю по компасу направление насыпи и сравниваю его с картой. В конце концов пытаюсь сориентироваться по небольшому болотистому озерцу — может быть это как раз то темное пятно на фотокарте. Итак, мы отправляемся в сторону гуськом и прокладываем себе дорогу через тайгу при помощи мачете. Похоже, мы выбрали правильное направление, потому что вскоре натыкаемся на остатки телефонной линии, которая должна бы вести к лагерю. Полчаса мы утомительно пробираемся сквозь березки и лиственницы, и наконец появляются развалины какого-то барака.   ;

Мы разбегаемся в разные стороны и из глубин тайги начинают доноситься крики: «я нашел барак!», «колючая проволока, большие катушки не земле!», «здесь карцер!». Спустя мгновение я уже ничего не слышу, увлекшись открытиями я зашел слишком глубоко, дойдя до какой-то руины. Обойдя ее я перестал ориентироваться и не могу сообразить, откуда я собственно пришел. На мой крик никто не отвечает. Кругом сплошная тайга с видимостью максимум 5-10 метров, ольха, подлесок, листья, высокая трава, неутомимое жужжание надоедливых насекомых и тишина... Начинаю искать собственные следы, чтобы вернуться по ним обратно. Особо не получается. Припоминаются различные байки, которые мы слышали на пароходе. Например, о коварном лешем, который нарочно целыми днями водит заблудившегося кругами по дремучему лесу. Ближайшая деревня в ста километрах, туда я пожалуй не доберусь...К счастью, слышаться голоса остальных! Быстро возвращаюсь к ним и, как настоящий начальник, отдаю распоряжение не удаляться от группы. В этом лагере мы бы могли очень легко потеряться. Он чрезвычайно заросший и запутанный. И он действительно другой.  

Мысли о духах тайги

В бараках для заключенных тут, в отличие от остальных лагерей, на окнах металлические решетки (хотя убегать, в общем-то, все равно некуда), кроме обязательного карцера мы обнаружили в лагере еще одну большую тюрьму, с уже провалившейся крышей. У всех на лице написано, что им здесь не по себе. От решеток и железных дверей на нас наваливается угнетенное настроение. На западном краю лагеря, сразу у небольшого болотца, стоит хорошо сохранившаяся сторожевая вышка, на которую даже можно забраться.

Несомненно, мы находимся в штрафном лагере, построенном в 1951 году. «Однажды я был включен в этап в штрафной лагерь. Кроме воров было человек 30-40 политических со сроками 25 лет», - вспоминает об этом месте в недавно изданных мемуарах бывший политзаключенный Александр Сновский. «Лагерь произвел удручающее впечатление. Не дав осмотреться, нас согнали на центральный проход. Кто-то из военных начал читать: «За организацию и попытку побега приговариваются к расстрелу…». Дальше следовал перечень нескольких фамилий несчастных, приговоренных к смерти.» Сновский попал в штрафную бригаду в ломе. «Лопат не хватало, стали кайлить кирками мерзлый грунт. Днем нас не сняли и еду в карьер тоже не привезли. Я чувствовал, что начал доходить.» Жизнь Сновскому спас перевод в бригаду взрывников.

К фото: Над дверью видна кованая сетка которая закрывала лампочку, чтобы ее не могли разбить заключенные.

В штрафном лагере мы остаемся всего пару часов, нам здесь не слишком уютно. Дорисовываю план лагеря и документирую места обнаружения нескольких предметов, которые решил забрать с собой: жестяная кружка, ложка и дуршлаг заключенного — жестяная миска с выковырянными гвоздем отверстиями.

В тот же вечер мы выходим к речке и разбиваем лагерь на остатках насыпи у семидесятиметрового разваливающегося железобетонного моста, принадлежавшего железной дороге. Благодаря реке у нас достаточно воды, мы разводим три костра (дымокуры от комаров), варим гречку с собранными грибами, ставим палатки.

Я размышляю над тем, что делать с лагерными находками. По необъяснимой причине мне не хочется иметь их при себе в палатке. Точно также я не смог объяснить себе, почему так и не взял из штрафного лагеря фуражку заключенного. Мне просто показалась это слишком личным, кто знает свидетелем скольких ужасов она была на чьей-то голове. Неужели я становлюсь суеверным? Тайга для этого идеальное место, после нескольких дней глубокого покоя в голову приходят мысли, которые в городе остаются упрятанными где-то в глубинах подсознания.

Я думаю о духах тайги и о таинственных кончинах тех, кто вывозил отсюда паровозы. Черт его знает, что из этого правда. Уже в сотый раз я повторяю себе, что мы не приехали разграбить лагеря. Наоборот, об этих лагерях должно узнать как можно больше людей, и мы сделаем для этого все возможное. Предметы, которые мы увозим, попадут в музей, чтобы их мог увидеть и кто-то другой, кроме пары ненормальных в тайге.  

Почему все знают такие названия, как Освенцим, Бухенвальд, Треблинка? Но почти никто не слышал Ермаково, Печора, Бутыгычаг? Почему в бывшие немецкие концлагеря люди ездят как в музеи, а тут делается все для того, чтобы от лагерей ничего не осталось? Неужели советская система концлагерей была менее чудовищна? Мы говорим об этом у костра, возвращаясь к одному и тому же. Но бумаги из печки и другие вещи все-таки пусть останутся снаружи у палатки.

Так здесь водится

Остатки железной дороги тянутся сквозь эту пустыню на тысячу километров. Минимум на каждом десятом километре стоит рабочий лагерь. Это означает, что в тайге и тундре на запад отсюда осталось около ста заброшенных лагерей. Многие нам говорили, что не имеет смысла видеть больше лагерей, все равно они одинаковые. Это неправда, мы видели три и все были разные.   

Неделя в дикой природе пронеслась как один день. Но до Праги отсюда еще очень долгий путь. По утру отправляемся из Ермакова опять на двух лодках. Поверхность воды беспокойная, лодку сильно качают бьющиеся о корму волны. Стискиваю зубы, чтобы не прикусить язык. Казанцев подплывает к избушке на противоположном берегу и отдает последнюю дань рыбаку, который тут иногда останавливался. «Он выпал из лодки и утонул, пару дней назад, пока вы были в тайге. Так здесь водится.»

Я размышляю над тем, как обработать собранный материал. Как минимум мы должны создать вебсайт, который бы описывал этот своеобразный музей сталинизма под открытым небом. Посмотрим, что выйдет из фильма, который снимали Шимон с Лукашем. Может быть, стоило бы пойти еще дальше. Соединить наш личный опыт с работой историков, внести его в контекст обширной лагерной литературы и воспоминаний свидетелей... Надеюсь, у меня получится заняться этим зимой. 

СПРАВКА:

Мертвая дорога

Железная дорога Салехард — Игарка должна была соединить Енисей с Обью 1200 километрами полотна. Так называемая Трансполярная магистраль пролегала через незаселенные края вдоль полярного круга. Строительство велось в 1947-1953 гг. по прямому приказу Сталина и в качестве основной рабочей силы были использованы, как и в большинстве тогдашних больших строек Советского Союза, заключенные ГУЛАГа. О смысле строительства ведутся споры и по сей день. Упоминают необходимость соединить область норильских богатых  месторождений с остальной Россией или  послевоенные планы по соединению США и Советского Союза железной дорогой через Сибирь и Чукотку. Строительство велось в спешке. Исследование местности было начато одновременно со строительством, окончательный проект железной дороги был готов в 1952 году, то есть к тому моменту, когда уже было проложено более половины пути.  До 1953 года удалось построить более 900 километров одноколейной железной дороги, однако движение по ней так никогда и не началось. Спустя менее чем три месяца после смерти Сталина, 26-ого мая 1953 года руководство Советского Союза приняло решение о ее ликвидации. 

В отличие от остальных «великих строек социализма» железная дорога Салехард — Игарка осталась навсегда заброшенной. Из-за большой удаленности этих районов и спешке, с которой проводилась ликвидация, до сегодняшнего дня сохранились остатки магистрали и прилегающих к ней лагерей в том же состоянии, в каком они были покинуты. Железная дорога получила название Мертвая дорога. Собственно говоря, это настоящих музей ГУЛАГа под открытым небом. Разве что без посетителей...